Храм Покрова Пресвятой Богородицы в Бутырской тюрьме - К 90-летию со дня рождения протоиерея Глеба Каледы. Воспоминания Г.Н.Орешкина

Новые иконы

Священноисповед. Николай, митрополит Казахстанский

Ссылки

Официальный сайт СИЗО №2 УФСИН "Бутырская тюрьма"

К 90-летию со дня рождения протоиерея Глеба Каледы. Воспоминания Г.Н.Орешкина

Он был созидателем

Отец Глеб появился в Бутырке году в 1992-м, пожалуй. До этого ко мне приходил Фил Вагнер — протестантский священник, с предложением беседовать с заключенными, помогать им, но я тогда задумывался о восстановлении православного храма Бутырской тюрьмы. Церковь была когда-то в Бутырке, но ее закрыли, разместили на первом этаже медсанчасть, а на втором и на третьем содержали психбольных — тех, кого отправляли в Институт Сербского на экспертизу, и тех, кто там уже побывал и ждал этапирования. Приняли решение перевести психбольных в женский корпус, а женщин должны были переселить в новый следственный изолятор. Таким образом освобождали помещение под церковь. И заключенные в это время стали проявлять интерес к религии.

А тут и отец Глеб пришел в тюрьму. Мне однажды с КПП звонят: «Тут священник из Московской епархии». Я говорю: «Проводите ко мне». Входит человек небольшого роста, худощавый. Разговорились. Оказывается, он воевал, прошел большой жизненный путь. Мы как-то быстро поладили. Я говорю: «Если вы, отец Глеб, будете приходить, я не против, давайте вместе работать. Вот есть у меня задумка открыть церковь в Бутырке». Так мы и начали сотрудничать. А потом подключилась Наталья Леонидовна Высоцкая, руководитель общества «Вера. Надежда. Любовь» во имя святителя Николая Мирликийского. Через спонсоров, через друзей собирали деньги на храм. И мы начали оборудовать на втором этаже помещение. Когда отец Глеб появился, пошли слухи о том, что в тюрьме строится церковь и приходит священник. Даже смертники захотели принять крещение. Помню, первым был Григорий Ким. Я говорю: «Отец Глеб, можно его крестить?» «Ну что ж, давайте». И потихоньку окрестили всех сидевших на шестом коридоре убийц, осужденных на смертную казнь. Каждому дали Новый Завет.

Помню, привезли в Бутырку пацана, которого приговорили к расстрелу. Он в армии служил и застрелил там четверых солдат, которые над ним издевались. И когда его задерживали, а он уходил с автоматом, ему прострелили печень, и другие серьезные повреждения у него были. Он стал инвалидом, мочился и под себя ходил. А Илья, грузин, тоже приговоренный к смертной казни, говорит: «Геннадий Николаевич, меня отец Глеб окрестил вчера. Я прошу, чтобы этого больного пацана поместили в мою камеру, я за ним ухаживать буду. У меня тоже сын растет». И потом, когда они оказались в одной камере, Илья стал заботиться о парнишке. Я никогда не вмешивался в дела правосудия и не пытался влиять на решения суда, но в данном случае я обратился в Верховный Суд, сам поехал туда, переговорил и объяснил ситуацию в отношении этих двух осужденных. И им заменили расстрел на пятнадцать лет лишения свободы. Наверное, они уже оба вышли, если мальчишка не умер, уже столько лет прошло.

Так что мы с отцом Глебом много работали. Он и по камерам ходил. А в камерах, рассчитанных на сорок мест, в то время сидело и по сто, по сто двадцать человек, спали в три смены. Заключенные говорили мне: «Геннадий Николаевич, священник-то, отец Глеб, с нами поговорил и ушел, а у нас тишина такая, все сидят, притихли, а потом кто-то матом выразился, так резануло ухо. Мы запретили в камере матом ругаться». Заключенные по-другому себя вели. И даже если камера борзела, беспредельничала, я объявлял: «Так, в вашу камеру священник месяц не придет». И это было для них реальным наказанием.

Отец Глеб как-то говорит: «Геннадий Николаевич, Пасха у нас, надо отметить. Что-то для заключенных придумать, может, пирожки какие-то?» Я говорю: «Нет у меня ничего, отец Глеб! Может, по другим каналам?» Он говорит: «Да, и у нас в епархии тоже ничего нет…» В 1992-м году что там было в Московской епархии, какие финансовые возможности? Многие церкви разрушены. Но все равно я решил, надо что-то делать, позвонил своему приятелю: «Виктор, ты — богатый человек, а у меня заключенным есть нечего. Пасха скоро...» Он отвечает: «Ладно, я что-нибудь придумаю». Кого-то из своих друзей привлек, потом звонит мне: «Завтра трейлер придет к тебе с куриными окорочками — “ножками Буша”». Здоровый трейлер прислали, тонн шесть, наверное. И на Пасху сварили для заключенных куриный бульон, раздали по ножке. Потом звонит мне заместитель начальника главка: «Слышал, курятиной зэков кормишь?» Я говорю: «Ну да. Привезли гуманитарную помощь». — «Да ты что! У нас народ голодает, а ты зэков курятиной кормишь!» Я говорю: «А что ж я сделаю, раз для них прислали?»

Реставрация иконы святого царя Мельхиседека

И отец Глеб пасхальную службу отслужил, прошли вокруг храма крестным ходом. Это был 1992-й год, мы только начинали восстанавливать Бутырский храм, а потом пошло потихонечку. Думали мы с отцом Глебом, с чего же начинать. Помещение-то для Церкви я уже освободил. Затем подобрал нескольких осужденных, чтобы они сделали в помещении небольшой ремонт. Это была весна, канун Пасхи. А у меня дома икона была большая, я ее купил году, наверное, в 1971-м или в 1972-м. Я тогда случайно попал в один дом, а у хозяина иконы стоят, и он предлагает: «Ген, купи у меня икону». А я только зарплату получил. Я лейтенантом был — 115 рублей оклад и 20 рублей за звание. Говорю: «Сколько?» Он отвечает: «100 рублей». Я ему: «Да ты что! Нет, не куплю, для меня это очень дорого». А он предложил: «Ну ладно, давай за шестьдесят». Я и купил икону. А потом уже понял, что она из церкви, ворованная. А когда мы с отцом Глебом решили открыть тюремный храм, я говорю: «У меня есть икона, начнем с нее». И я ее принес, с этого и началась Бутырская церковь. А потом, когда я уже ушел на пенсию, новые руководители церковь в Бутырке прикрыли, и мне сообщили, что моя икона потерялась.

Геннадий Орешкин возвращает в Покровский храм икону святого царя Мельхиседека

А году, наверное, в 1996-м меня пригласили в Бутырку по общественным делам. Не хочу говорить как, но можно считать, что чудесным образом, икона вдруг нашлась в одном кабинете, где ее до этого спрятали за шкафом. И я говорю: «Все, я ее забираю». — «Да мы тебе привезем». Но я настоял на том, чтобы забрать икону. И она у меня опять несколько лет висела дома. И когда уже отец Константин Кобелев пришел в Бутырку, храм снова открыли, он мне позвонил, говорит: «Геннадий Николаевич, а как с иконой-то быть, с которой церковь начиналась? Мне сообщили, что она у вас». И я сказал, что эта икона для Бутырской тюрьмы: «Будет Церковь, я ее привезу». Я тогда решил: «Раз она украдена из церкви, ее место в церкви, конечно. Ее надо вернуть, что она дома висеть будет. А у меня есть другие иконы». Сейчас она в храме Бутырской тюрьмы, в алтаре, на почетном месте, так как с нее все и начиналось.

Изменить психологию человека — это самое сложное. Можно решетки новые сделать, можно жалюзи срезать, да многое можно сделать. Но заставить людей работать и чувствовать себя именно людьми — это самое важное. И мы начинали именно с этого. Начинали перестраивать отношение персонала тюрьмы к заключенным. Старослужащие пришли ко мне как-то и говорят: «Геннадий Николаевич, работать стало легче». Я говорю: «Мы вместе с заключенными сидим в одной тюрьме, только по разные стороны двери: зек в камере, а ты в коридоре. Но тюрьма-то одна. Вы дышите одним и тем же воздухом».

Отец Глеб ходил по камерам и разговаривал с заключенными. Бывало и так, приходит ко мне: «Геннадий Николаевич, что-то надо менять, что-то нужно делать». — «А что?» — «В камере по сто двадцать человек сидят. Ну как можно?» Я говорю: «А что делать-то? Законы надо менять. Я, как начальник следственного изолятора, не имею права не принять человека».

И отец Глеб приходил в камеру, где сидело больше сотни человек, беседовал по четыре, по пять часов. Он разговаривал с заключенными, они задавали вопросы, он отвечал. Дверь из камеры в коридор была открыта и стоял кто-то из охранников, однако никаких эксцессов не было.

Иногда он мне звонил: «Геннадий Николаевич, я приеду сейчас». Говорю: «Пожалуйста». Приезжал он с разными вопросами, и мы их решали. Мы с ним практически общались по несколько раз в неделю.
Вопросов этих много было. И по содержанию заключенных, как его улучшить. У нас совсем разные понятия по заключенным. Он говорит: «Это наши люди, расстреливать их нельзя», еще то нельзя и это нельзя. Я говорю: «Отец Глеб, есть закон. Я на службе, я выполняю закон».

Часто возникали какие-то вопросы. Осужденные к смертной казни (так называемый шестой коридор) сидели по два человека в камере. Сегодня все хорошо, а завтра поссорились, поскандалили. Ну, это же понятно, один и тот же сосед по камере 24 часа в сутки. Мы же не подбираем их, как космонавтов, по психологической совместимости. Я занимался рассадкой на шестом коридоре, решал, кто с кем будет сидеть. Только я заключенных перемещал, без меня никто права не имел. А если я в отпуске — мой первый заместитель. Да туда никто и не ходил, запрещено было. Там и ключ был особый, хранился он у меня, дубликаты были у первого заместителя и у дежурного. И как-то Губайдуллин, мой первый заместитель, приходит и говорит: «Геннадий Николаевич, отец Глеб просит одну камеру рассадить, они не ладят между собой». Я говорю: «Хорошо». Зашел в камеру, спрашиваю: «Вы чего тут?» — «Геннадий Николаевич, вот, отец Глеб был, он нам пообещал». Но отец Глеб никогда никому ничего не обещал, он говорил: «Я с Геннадием Николаевичем переговорю по этому вопросу». Он деликатный был человек.

Потом как-то спокойней стало: после того как священник по камерам походит, в одной камере, в другой побывает, там обстановка меняется. Заключенные и матом-то меньше ругаться стали, в Бога стали верить. На Пасху и на другие большие праздники отец Глеб и Наталья Леонидовна приносили по их просьбе свечки, раздавали по камерам. Я, честно говоря, был просто счастлив, что в Бутырке появилась церковь. Сейчас в каждой колонии, в каждом следственном изоляторе если не церковь, то часовенка какая-то или отдельная молельная комната.

Отец Глеб приходил в камеру, где сидели и православные, и мусульмане, и католики, и иудеи. И все его внимательно слушали. И не было такого: «Чего это к нам православный священник приходит? Я, мол, мусульманин, зачем он мне нужен?» И они мне говорили: «Геннадий Николаевич, ну пусть священник-то приходит почаще». То есть слово священника, слово отца Глеба очень сильно действовало на заключенных. Когда служба была на праздники, приходили и заключенные из хозобслуги, и сотрудники. Сами приходили, не то что назначали их для охраны заключенных, нет. Приходили те, кто был свободен от службы.

Я запрещал и своим сотрудникам, и надзирателям заходить в камеру, когда там священник беседует с заключенными, потому что и заключенные тогда по-другому себя ведут. Когда рядом стоит офицер, они так не разговаривают, как один на один со священником. Там совсем другой разговор. Или даже я приду, начальник. Вот я встану рядом с отцом Глебом, и заключенные, конечно, не будут так разговаривать, хотя ко мне они и нормально относились, и могли говорить все что угодно. Но священнику они скажут совсем по-другому.

У отца Глеба был очень тихий голос. Когда он приходил в камеру к приговоренным к смертной казни, он настолько тихо говорил, что даже я, сидя в коридоре, ничего не слышал, хотя камера небольшая; правда, я и не прислушивался. Поражали его спокойствие, уверенность в себе: он знал, что прав, говорил то, что думал.

Часто ему не хватало времени. Он мне говорил: «Геннадий Николаевич! Я в прошлый раз беседовал с заключенными, но не закончил. Мне нужно в такую-то камеру». Я вызывал кого-либо из подчиненных: «С отцом Глебом пойдешь».

Теперь я думаю, что в духовной семинарии нужно специально готовить тюремных священников, потому что заключенные — это совсем другая категория людей, и работа с ними должна быть особой. Мы этот вопрос часто обсуждали с отцом Глебом. Одно дело на воле в церкви служить, а другое дело — в тюрьме. Здесь проблемы совсем другие. И нужно сделать так, чтобы заключенные не вернулись в тюрьму. Вот в чем парадокс. На воле священник все будет делать для того, чтобы люди к нему шли и чтобы тот, кто сегодня стоит у него в церкви и молится, вернулся туда. А вот задача священника тюремного — сделать так, чтобы человек больше не вернулся в тюремную церковь… Для тюремного священника главное, по-моему, — сопереживание боли того, кто сидит в тюрьме. Заключенный — это человек обездоленный, он зависит от всех — от начальства, от сотрудников, от тех же зеков. Как поставить себя в камере… У зеков очень обостренное чувство видения всего. На воле вы покурили чуть-чуть, притушили сигарету и окурок положили. А другой человек взял окурок и докурил. Вы и внимания на это не обратите. А в тюрьме попробуй сделать так: «Не трогай. Не тобой положено, не тобой и возьмется». Я кусок хлеба положил, он мне не нужен, я его есть не буду, но ты попробуй только взять его. Я тебе башку сверну и назову тебя крысой. Это строгие, серьезные вопросы. Поэтому тюремная жизнь тоже учит. Там свои законы, и подчас более справедливые, чем на воле.

Мне нравились 1990-е годы только тем, что все менялось: предлагались новые идеи, некоторые из них реализовывались, хотя и были трудности с материальной базой. Меня приглашали в Законодательное собрание, советовались по вопросам тюремной системы. И мне удалось тогда добиться, что осужденные, оставленные для работ по обслуживанию следственных изоляторов, могут с разрешения начальника быть отпущены домой на выходные дни за хорошую работу и примерное поведение. И я отпускал осужденных. В пятницу вечером они уходили, а в понедельник утром приходили. Но это надо было заслужить. Так что с осени 1991-го и до моего ухода я отпускал заключенных на выходные.

И отец Глеб это одобрял и говорил: «Геннадий Николаевич, это хорошее дело. Я с ними общаюсь, заключенный домой к семье сходил, с ребенком поговорил, с женой пообщался, у него отношение к жизни более светлым становится».

Я, когда в первый раз отпустил 35 человек, конечно, переживал, вдруг некоторые не вернутся. Но у меня никто не убегал. А как только я ушел на пенсию, отпускать перестали и прикрыли это дело моментально. А мера поощрения для осужденных была отличная. Это был очень сильный стимул, чтобы выйти на волю и больше в тюрьму не попадать.

Отец Глеб был увлеченным человеком. Он, если говорить по большому счету, был истинно тюремным священником. Он приходил в тюрьму, проводил там целый день. Я спрашивал его: «Отец Глеб, устали сегодня?» — «Нет, все хорошо, но мне нужно завтра быть в такой-то камере и поговорить с таким-то человеком». Он понимал важность своего служения и говорил мне: «Я не знал, что тут у заключенных такие проблемы, многие из них с изломанными судьбами, и к ним нужен особый подход, совсем иной, чем на воле».

Мне в жизни повезло: у меня и начальники в основном были умные и хорошие, сослуживцы честные и грамотные, и друзья замечательные. И всю мою жизнь, я думаю, меня опекал Господь. Поэтому мы и должны были встретиться с отцом Глебом и заняться восстановлением тюремного храма. Как он мне говорил: «Это Промысел Божий».

Мне кажется, что его задача была, чтобы, во-первых, человек не сломался и все-таки верил в себя, что он сильный, что он может выдержать все. Я не знаю, удалось ли отцу Глебу спасти чью-то душу. А вот научить человека верить в себя, научить, чтобы он сломал стереотипы своего мышления, чтобы он повернулся в сторону добра, осознал, как несправедливо поступал в отношении многих людей, больно им делал, подчас к родителям относился недобро, — это отцу Глебу, я думаю, удавалось. И я говорил им: «Господь Бог вложил вам в башку компьютер. Так вы его включайте иногда». Я встречался с некоторыми людьми, которые отсидели у меня в Бутырке, а потом отбыли свой срок в колонии, видел, как они изменились, создали семью, нашли работу, у них появились новые интересы. Среди них были и те, с кем в Бутырке беседовал отец Глеб, кому он помог советом и приобщением к вере.

Когда отец Глеб пришел в тюрьму, он не сразу стал опытным тюремным священником, хотя и понимал, что к заключенным нужен особый подход. Вначале отец Глеб сам признавался: «Я еще не готов полностью, надо втянуться, понять эту тюремную жизнь, для меня это новый жизненный опыт». Но отец Глеб вкладывал в свое служение всю душу и вскоре стал тонко разбираться в тюремной специфике, в особенностях жизни тюрьмы, в своеобразии психологии заключенных, поэтому все относились к нему с большим уважением, прислушивались к каждому его слову.

О хорошем человеке, особенно о таком, как отец Глеб, можно говорить много и долго. Думаю, что он прожил достойную жизнь: жил для людей, молился за них, приводил их к вере в Бога, не боялся браться за новое дело, умел преодолевать трудности. Он был созидателем.

Г.Н.Орешкин
Полковник в отставке,
Начальник Бутырской тюрьмы в 1992–94 гг.

Источник: http://blogs.mail.ru/mail/pp24nika/

< Пред.		След. >

Поделиться на Facebook

Другие способы помочь заключенным